Шоа в Пепенах: еще одно имя на страшной карте

В жаркие июльские дни 1941 года, 76 лет назад, в обычном молдавском селе Пепень случилась трагедия. Одна из многих произошедших с евреями в те страшные годы.

Из воспоминаний А. Вулпе-Пепеняну:

Ранним утром 13 июля 1941 года в село вошли немцы. После обеда появилась группа жандармов, возглавляемая старшиной Ионом Бордей. В центре села, заполненном людьми, он объявил, что военнообязанные, резервисты и допризывники должны явиться на жандармский пост.

Через некоторое время, вооруженные, они выходили оттуда группами, каждая во главе с жандармом и стали выгонять евреев из домов. Мы видели, как еврейские семьи, с домашним скарбом в руках, под конвоем шли к зданию примэрии. Среди них были и мои одноклассники. Молча они махали мне рукой. Никто не подозревал, что это было последнее прощание.

Вечером, когда солнце спряталось за холм, я вернулся домой, взволнованный и напуганный пережитым. Все было, как обычно. Мама подоила корову и кипятила молоко, отец подбрасывал в огонь сухие початки кукурузы. Рассказал об увиденном. Отец что-то пробормотал, я разобрал лишь: «Так на войне». Мама перекрестилось и, подняв глаза к небу, произнесла: «Спаси, Господи, наше село от военных бедствий».

Из воспоминаний А. Заславского:

За один день в помещение примэрии были заключены старики, дети, беременные женщины — более 300 евреев, не только местных, но и беженцев из Бельц, Теленешт и других местечек. Закрыли их в четырех комнатах с зарешеченными окнами. Не подпускали никого. Четыре дня июльской жары без воды и пищи, униженные, в страхе и ужасе — трудно даже представить, что пережили эти люди.

Из воспоминаний А. Заславского:

Братья Давид и Авраам Клингеры до войны были хорошо знакомы с бывшим префектом Котеля и рассчитывали с его помощью облегчить положение заключенных. Утром они попросили у И. Бордея подводу, чтобы съездить к г-ну Котеле в Бельцы, Братья получили разрешение на эту поездку вместе с семьями. На подводе в сопровождении двух жандармов они выехали в направлении Бельц. В трех километрах от Пепен жандармы спрыгнули с подводы и расстреляли всех, не пощадив и восьмидесятилетнюю мать Клингеров. Только двенаднатилетнему сыну Давида в суматохе удалось укрыться на кукурузном поле. У жандармов оказались пособники. Проходящие мимо двое жителей Романовки за часть имущества Клингеров помогли завершить черное дело. Сознательно не называю фамилии их и некоторых других исполнителей кровавой бойни. Их уже нет в живых, а их потомки, по-моему, не должны нести моральной ответственности за злодеяния дедов и отцов.

Из воспоминаний А. Вулпе-Пепеняну:

…Под вечер со стороны села Рэзэлей раздались выстрелы. Командир жандармского поста поднял тревогу: “Селу угрожает опасность, вместе с частью Красной Армии идут жиды из Капрешт, чтобы освободить арестованных и вместе с ними поджечь село”.

Часть жителей вышли защищать село, часть осталось с И. Бордей в селе.

По приказу командира допризывникам раздали винтовки и патроны, показали, как их заряжать. Надо было держать винтовки на изготовке и по команде отдавать их жандармам. Двери помещения, где держали евреев, были заперты. Охранники из местных стояли у окон. Для них самих было неожиданностью, когда Бордей бросил гранату в комнату, где содержались мужчины. Жандармы начали стрелять в окна. Из всех, кто там находился, в живых остались только Зося Талпалацкая и ее двоюродный брат Мошка, мой одноклассник.

Из воспоминаний А. Заславского:

В стращной пепенской мясорубке удалось спастись единицам. Двое их них: моя супруга Софья Заславская и ее двоюродный брат Михаил Талпалацкий были заперты в здании примэрии. Когда началась стрельба раненный Сруль Талпалацкий, отец Софьи, выпрыгнул из окна с дочерью и племянником. Им удалось скрыться. Уговорившись с детьми встретиться за селом, он огородами направился к дому, чтобы взять самое необходимое. По дороге от боли потерял сознание. Очнувшись, позвал на помощь. На голос вышел сосед с мотыгой в руках и … «помог». А ведь еще несколько дней тому назад они мирно беседовали…

За полночь все затихло. К месту расправы подогнали несколько десятков подвод, на которые свалили трупы. Их вывозили за село и сбрасывали в каменные карьеры. Выживших добивали. Очевидцы вспоминали тринадцатилетнюю дочь учителя Меера Турчина. На глазах девочки убили мать, а ее, израненную, в беспамятстве, бросили на подводу поверх мертвых тел. В бреду, она молила лишь о капле воды, но никто не осмелился подойти. Девочку скинули на дно ямы, забросав трупами. Сергей Гросу, который принимал участие в этой страшной трагедии, рассказывал потом, что, когда Ион Бордей узнал, что в груде тел есть и живые, он распорядился «проверять» трупы. Перед погрузкой один из жандармов штыком пробивал голову или грудь. Утром пригнали несколько испуганных женщин и призывников, которых заставили отмывать это страшное место. Их еще долго преследовал ужас увиденного. Водосточная канава была полна крови. Весь день село провело в оцепенении от пережитого.

Через несколько дней в Пеленах была создана комиссия, состоящая из примара, нотариуса, начальника налогового управления, командира жандармского поста и отставного офицера румынской армии. Их сопровождали добровольцы из тех, кто принимал участие в расправе. Комиссия должна была реквизировать имущество евреев. Останавливались в каждом доме. Ценные вещи погружали на подводу, после этого примар называл фамилию отличившегося, удостоенного права унести остальное. И они, кто, гордясь, кто, стыдясь, уносили оставшийся скарб из домов, еще недавно полных жизни. А те, кто помогал жандармам, кто участвовал в убийстве, пользовались особыми привилегиями. Командир поста И. Бордей уважительно называл их «героями нации», им выделялись бесплатно лучшие земельные наделы.

Из воспоминаний А. Вулпе-Пепеняну:

Хочу вернуться к истории ушедшего от расправы сына Давида Клингера, спрятавшегося в кукурузе. Обессиленный и перепуганный мальчик бродил по полям и на третий день вышел к овчарне. Чабаны накормили его, высушили одежду, уложили спать. Всю субботу он провел с ними. В селе распространился слух, что на овчарне появился мальчишка-еврей. За ним послали жандарма, который привел ребенка в село. Народ молча смотрел на мальчика в коротких штанишках, который оглядывался и здоровался со знакомыми. Мы, его одногодки, пробовали заговорить с ним, но жандарм нас отгонял. Напротив дома своего дяди Аврума он остановился и попросил разрешения взять что-нибудь из вещей. Жандарм запретил и завел его во двор поста. Спросил у И. Бордея, что с ним делать, и получил ответ: «То же, что и с остальными». Ребенку вроде бы позволили по тропинке свернуть к дому дяди. Вслед ему пошел жандарм. Последовали два выстрела…

Из воспоминаний А. Заславского:

Через 30 лет после трагедии, в 1971 году на сельском сходе было принято решение поставить памятник на месте дома, где в июле 1941 были уничтожены 326 евреев. Правление колхоза заказало во Львове скульптуру. Спустя два месяца ее привезли в Пепены, где 10 июля должны были открыть монумент. Но инициатива показалась подозрительной руководителям района. С тех пор то, что мыслилось как памятник невинно убиенным, и могло бы стать не только напоминанием о трагедии, но и предостережением на будущее, валяется на колхозном складе.

Сейчас, пока еще живы те, кто видел этот ужас, мы просто обязаны поставить этот памятник на месте их расстрела или там, где они похоронены. Дети и внуки могут не простить нам короткую память.

Село Пепень (Пепены) Сынжерейского района. По переписи 1930 года в коммуне Пепены (в нее входили села Пепены, Преплица, Балашешты, Славянка, Рэзэлей) жило 216 евреев. Только пепенская еврейская колония состояла из двадцати девяти семей. Среди евреев были портные, сапожники, скорняки, красильщики. Самыми зажиточными были торговцы.

Аарон Заславский. Уроженец Пепен, он приложил много сил, чтобы сделать передовым местный колхоз, которым долго руководил. За это был удостоен самой высокой советской награды Ордена Ленина. С 1977 года и до своего ухода из жизни Аарон Заславский возглавлял администрацию села.

Его жена Софья Талпалацкая, спасенная вместе своим двоюродным братом Михаилом семьей Заcлавских, 35 лет заведовала почтовым отделением. После смерти мужа уехала в США к своим детям и внукам. Воспоминания написаны в 1991 году и найдены в архиве историка И.Б. Головатого.

Андрей Вулпе-Пепеняну:

Родился и вырос в Пепенах. Закончил педучилище и исторический факультет университета. Работал учителем в родном селе. Воспоминания записаны в ноябре 1999 года.

Памятник жертвам Холокоста в селе Пепены Сынжерейского района. В 1971 году по решению сельского схода был заказан памятник. Более 30 лет скульптура пролежала на складе, не получив разрешения на установку от советских властей. Благодаря материальной помощи доктора Стива Маклера и его семьи из города Гринсборо (штат Северная Каролина, США) и при участии Ассоциации еврейских организаций г. Бельцы (председатель Лев Бондарь) в 2004 году монумент был открыт.

Многие подробности пепенской трагедии никогда уже не станут известными, не заговорят жертвы, уходят последние свидетели. Но и от того, что мы знаем, веет пещерным ужасом, хотя исполнителем зверства были, казалось бы, обыкновенные люди. Не те, чужие, говорящие на немецком языке, а те, которые жили бок о бок с жертвами. Самым страшным, как подчеркивали многие выжившие в Холокосте евреи, было огромное потрясение от того, что убивали или отворачивались от убийств соседи, коллеги, приятели, те, с кем вместе пили вино, смеялись одним шуткам, плакали об одном горе.

Мы не знаем и никогда уже не узнаем, что чувствовали оставшиеся в живых люди, пережившие эту трагедию, как ходили по этим улочкам, как жили, дышали одним воздухом… И почему вернулись.

Пепены — только одно имя на страшной карте, где отмечены места массового уничтожения евреев: Единцы, Маркулешты, Вертюжаны, Рышканы, Дубоссары, Резина, Радоя…

При подготовке материала использованы:

«Ни давности, ни забвения..», 2004 г. Кишинев, Кишиневский еврейский общинный центр. Редактор Д. Шлаен

«Холокост в Молдове Факты, только факты», 2007 г. Кишинев. Составитель М. Беккер

Подготовил Ефим Гольдшмидт

 

Бричева. Еврейское кладбище.

 

Читать далее →

Рэб Хаим-Замвл: Чудотворец из Рыбницы

Мне в жизни очень повезло. Осознал я это, к сожалению, лишь через много лет и понял с каким человеком, мне довелось общаться.

Родился я в Рыбнице, в верующей еврейской семье. Городок был маленький, большинство жителей после войны составляли евреи, поэтому общение с рыбницким рэбе Хаим Замвлом было достаточно тесным. Я часто бегал в синагогу: то резать курицу, то с отцом на праздники.

Хаим Замвл знал моего отца со времен общего детства, был даже каким-то нашим дальним родственником. После того, как мы в 1956 году перебрались из Рыбницы в Кишинев, он, будучи в городе, заходил к нам. Чаще всего на рассвете в 4 или 5 утра. Хаим Замвл плохо говорил по-русски и носил традиционную еврейскую одежду, поэтому днем не ходил по городу, где вызывал бы удивление или даже оскорбления.

В войну рэбе оказался в Рыбницком гетто. Там погибло меньше евреев по сравнению с другими гетто благодаря Хаим Замвлау. Историю спасения я узнал от узника этого гетто Ойзеровича.

В гетто был верующий румынский офицер. Он, видя, что имеет дело с глубоко религиозным человеком, выделил ему солдата, чтобы тот водил рэбе ежедневно на Днестр для омовения.

Когда поступил приказ о ликвидации гетто, реб Хаим Замвл стал неистово молиться, задерживая отправку заключенных на смерть. Вдруг к воротам подъехала легковая машина, и из нее вышел какой-то военный начальник. Высокий немецкий чин, окруженный свитой, обратился к коменданту гетто: «Что происходит? Что означает эта толпа евреев на площади?». Комендант, оправдываясь, объяснил, что пришел приказ об уничтожении гетто, происходит погрузка на грузовики…

На что получил указание провести акцию организованно: отделить мужчин от женщин. Затем последовал приказ отделить детей от родителей. Стали отрывать детей от родителей, что привело к крикам, плачу, истерикам и потере времени. Затем последовал приказ отделить стариков и старух. Словом, отделяли, строили в колонны, пока немец уже не имел замечаний. Узнав, что акция уничтожения должна была произойти утром, а на часах уже полдень, последовал приказ распустить колонны по баракам. Акцию произвести рано утром следующего дня, в том же порядке вывести узников для уничтожения.

Ночью ударный отряд красноармейцев на танках, совершив прорыв фронта, освободил узников гетто.

Хаим Замвл остался в Рыбнице после войны. Мой отец часто сопровождал ребе на реку для совершения миквы, она проводилась при любой погоде. Зимой, иногда морозы доходили до -20 градусов, ребе окунался в ледяную воду проруби.

Когда стали выпускать евреев из Советского Союза, реб Хаим Замвл уехал в Израиль, а затем перебрался в США. Подробности его жизни в США мне не известны. Про него написаны статьи и целые книги. Его называли чудотворцем. Кое-чему из необъяснимого я был свидетелем. Помню еще, что у Хаим Замвла были пронзительные глаза и глубочайшая вера в Бога.

И так как он был мой рэбе, я надеюсь…

Ушер Рашкован, Кишинев, Молдова.

Ха́им-Занвл Абрамо́вич, известный как Рыбницкий Ребе (Ры́бницер Ре́бе), Хаим-Занвл Моисе́евич Абрамо́вич, имя произносится также Хаим-Замвл; (идиш ‏דער ריבניצער רבי‏‎:) дэр рыбницер рэбэ (Рыбницкий ребе)

Родился в 1902 году в городке Ботошаны, Румыния, хасидский цадик, основатель рыбницкой династии, почитаем как чудотворец и прорицатель. (Имеются данные о рождении в 1912 году)

Вырос при дворе Штефанештского ребе — реб Матесла, последователем которого он себя считал всю жизнь. Здесь же сдружился с будущим Скулянским ребе, реб Лейзэр-Зисей Португалом, штефанештским хасидом.

Учился в знаменитой кишиневской ешиве Цирельсона и получил смиху из рук самого рабби Йехуды-Лейб Цирельсона. После обучения, реб Хаим-Занвл женился на ребецн Сурке и служил раввином в различных городках Бессарабии, дольше всего в Резине. В июле 1941 года он был депортирован румынскими оккупационными властями в рыбницкое гетто, пережил войну и после освобождения остался в Рыбнице.

Здесь он приобрёл известность как чудотворец среди еврейского и нееврейского населения. Его образ жизни разительно отличался от общепринятого в послевоенное советское время. Ребе проводил в молитве ежедневно по 6-8 часов, посыпая себе голову пеплом, уделял значительное внимание частым омовениям и другим очищающим ритуалам, включая голодание и депривацию сна. В местной еврейской общине он выполнял роли моэля, резника и кантора. Ребе принимал тысячи посетителей ежегодно из Украины и Молдовы.

В 1972 году Ребе получил разрешение на выезд в Израиль и поселился в Иерусалиме, а ещё через год перебрался в США, в Бруклин.

После смерти ребецн Сурке реб Хаим-Занвл вёл полукочевой образ жизни, переезжая из общины в общину, пока состояние его здоровья не ухудшилось, и он не осел в еврейском поселении Монси (штат Нью-Йорк). Здесь у него возникли последователи и он основал две Рыбницкие синагоги, в Монси и в бруклинском районе Боро-Парк.

Рыбницкий Ребе, реб Хаим-Занвл, умер 24 числа месяца Тишрей 5756 года по еврейскому календарю (18 октября 1995 года).  Паломничество на могилу Ребе продолжается и по сей день.

На фото: На могиле Ребе (фото А. Вебер) (A.Y.Weber) октябрь 2010
По материалам сайтов
http://www.ribnitz.org/index.php
http://www.vosizneias.com/65205/2010/10/03/monsey-ny-thousands-to-attend-gravesite-of-the-ribnitzer-rebbe-noted-tzadik-and-miracle-worker/
http://ru.wikipedia.org

 

 

Мой отец

Отец мало рассказывал мне о своём детстве. А я, по глупости, мало интересовался подробностями его жизни… Он казался огромным, суровым, видел я его мало, он затемно уходил, появлялся дома ненадолго – в огромных резиновых сапогах, брезентовом балахоне с островерхим капюшоном и кнутом за голенищем. Я его побаивался. Мой отец в то время был колхозным агрономом и разъезжал на бричке по полям. До того он работал агрономом в МТС. Мог бы перечислить, идя вспять по лестнице времени, сёла, в которых мы тогда жили. Все они были в Оргеевском районе.

В мае, 21 числа 2017 года исполняется 110 лет со дня его рождения. Из крупных событий ХХ века разве что только распад СССР не успел прийтись на его жизнь.

Мальчик Морис, первенец жителя румынского городка Брэила, Фроима Браунштейна и его жены, красавицы Эрнестины, урождённой Бернфельд, родился в 1907 году. В 1910 году у молодых родителей появился ещё один мальчик, Вильгельм. В том же году их отец, мой дед, умер. Мать через какое-то время снова вышла замуж. Дети жили – попеременно — у разных родственников, то в Брэиле, то в Плоешть, то в Бухаресте. Как-то, когда мы с отцом были, уже в его старости, в Бухаресте, я ему показал запертую, её собирались сносить, синагогу, в которой мне накануне довелось побывать. Когда я привёл туда отца, он сказал мне, что в детстве бывал там со своим дедом. Это была сефардская синагога. Отец рассказал, как ему запомнились там чёрные костюмы мужчин, покроя 16 века, их обращение друг к другу «дон» и испанская речь. Так отец назвал, для простоты очевидно, сефардский язык, ладино.

Поскольку рассказы моего отца были отрывочны, он иногда вспоминал тот или иной эпизод, попытаюсь и я воспроизвести какие-то обрывки отцовских воспоминаний.

Помню смутно, как в конце 50-х родители поехали в Кишинёв, в театр, скорее всего, это был только открывшийся «Лучафэрул», с только что отучившейся в Москве труппой. Вернулись мама с папой радостные, возбуждённые, о чём-то постоянно переговаривались. Спектакль был по пьесе румынского драматурга Михаила Себастиана «Безымянная звезда». Через много лет, когда мы были в Бухаресте, отец сказал мне, что Иосиф Гехтер, (настоящее имя писателя Михаила Себастиана), был другом его детства и, какое-то время, одноклассником. Отец сказал мне это, отправляясь к другому другу детства, Элли Роману, известнейшему во времена моей юности автору румынских шлягеров, которые практически ежедневно передавало бухарестское радио. Вернулся он от него в крайне подавленном состоянии, сказал, что Элли тяжело болеет. Он лёг, повернувшись к стенке, и долго молчал, точь-в-точь, как лет за 20 до того, когда получил из Парижа сообщение, что умер его дядя, Марсель, который помог ему с оплатой учёбы. Отец окончил Агрономический факультет университета в Нанси. Элли, кстати, пережил моего отца на восемь лет…

В детстве я воспринимал профессию отца как данность, не задумываясь о том, почему бухарестский юноша, никак с сельским хозяйством не связанный, вдруг уехал учиться во Францию, именно на агронома, и почему сразу по получении диплома он оказался в подмандатной Палестине. Со временем всё выстроилось в стройную картину: и рассказы отца о том, как они с друзьями изучали приёмы джиу-джитсу и ходили с кастетами – скорее всего, они состояли в созданном тогда в Румынии отделении Бейтара, и последующая учёба на агронома, после чего он нанялся экспедитором на пароход, везший скот в Хайфу, и житьё в палатке, и работа на апельсиновой плантации. Отец сознательно пожелал участвовать в строительстве того, что вскоре стало Израилем.

Так получилось, что прожив полтора года в Палестине, он был вынужден приехать в Бухарест, тяжело заболела мать. Назад в Палестину вернуться уже не удалось. Англичане не дали визы. Таким образом он стал одним из семи тогда работавших в Румынии евреев – агрономов. Он стал управляющим имений румынского аристократа, графа Константина Коста-Фору. Это был человек прогрессивных взглядов, боровшийся с царившим в Румынии антисемитизмом. Он был одним из основателей и секретарём Румынской «Лиги за права человека». За публикацию, на французском языке, брошюры „La Roumanie et ses prisons» – «Румыния и её узники» — Синдикат бухарестских журналистов исключил графа из своих рядов.

В июне 1940 удачно складывавшаяся румынская агрономическая карьера резко оборвалась. Отец находился на военных сборах в Тулче, около неожиданно образовавшейся новой границы с СССР. Командир полка за определённую мзду дал сержанту-еврею увольнительную записку. Подробностей того, как отец встретился с первой женой для перехода границы, и как они её перешли, нет. Очевидно – пешком, по мосту через Прут, в Рени. Далее отец оказался в качестве немецкого шпиона (!!!) в Бельцах. Естественно, в НКВД. Естественно, ни слова не зная по-русски. Он провёл там пару интересных недель.

Отцу повезло. В Бельцах была семеноводческая станция, был присланный начальник, но не было агронома. Как начальник станции узнал от начальника НКВД, что у того в подвале находится еврей, беженец из Румынии и немецкий шпион – тайна. Короче, перед моим отцом встал выбор: либо – Сибирь, либо – принятие советского гражданства и работа на семеноводческой станции. Отец выбрал второе.

…Как-то было мне года три, к отцу в летний вечер пришёл его хороший друг Борис Гольдшмидт Тогда мне, трёхлетнему, хотелось показать себя в лучшем виде перед гостем — они сидели на крыльце и беседовали. Я взял деревянную, похожую на перевёрнутую скамеечку, подставку для фотографий, перевернул её, и стал демонстрировать, что могу сидеть на ней, как на скамейке – и не падать. Долгие годы потом в ней стояла фотография благообразного седого человека с университетским ромбиком на лацкане. Только под конец жизни отца я сообразил спросить, кто это. «Это человек, спасший мне жизнь» — ответил отец. «Это тот самый директор бельцкой семеноводческой станции Сквиренко…»

Михаил Бруня, Кишинев, Молдова

Взгляд из прошлого

Послевоенный Кишинев прошлого века. Улица 28-го июня, но старожилы по-прежнему называют ее Синадиновская. Нас – человек пять ребятни. Старшему Мишке почти семь, мне чуть больше четырех лет. Солнечный летний день. Мы следим за шпионом, нашим соседом. То, что он шпион, сомнений нет: во-первых, это сказал Мишка, а во-вторых, у него зеленая фетровая шляпа, а в руках небольшой чемоданчик, днем почему-то не на работе, а куда-то ходит. Всегда один! По закону жанра – прячемся за деревьями и бежим за ним. Мне немного стыдно: я-то прекрасно знаю, что он не шпион, а дядя Лазарь Волиович, замечательный добрый доктор, который называется странным словом «ухогорлонос», и для больных детей у него в кармане всегда конфеты-леденцы. Он часто бывает по вечерам у нас в доме, играет с папой в шахматы, и они долго говорят о чем-то непонятном.

Много позже, повзрослев, от своего отца я узнала историю Лазаря и его семьи, связанную с трагическими и позорными событиями Кишиневского погрома. А спустя, шутка сказать, более полувека, кто-то свыше, управляя временем и пространством, подарил встречу с Идой Волиович, его племянницей, которая восстановила в памяти историю нашего героя. Ее рассказ запечатлен в документальном фильме о Кишиневском погроме («Формула погрома», режиссер Арнольд Бродичанский, сценарий А. Бродичанский и Э. Леошкевич, 2003 год). Часть семьи Волиович в эти страшные апрельские дни 1903 года выжила. Физически — и только. Ужас и израненные души, исковерканные судьбы остались навсегда. Над сестрами – Гитой и Ханой –надругались подонки, и они никогда не вышли замуж. Сохраняя наши традиции, Лазарь тоже не создал семью, не оставил после себя потомства.

Однако свою миссию на Земле выполнил. И не только профессиональную, излечив сотни больных. У него был особый талант общаться со всеми, вне зависимости от социального положения. Всегда оказывал помощь тем, кто в ней нуждался. Заботливый к своим пациентам, преданный друзьям, непритязательный в быту.

Иногда думаю, как пересилив пережитое, найти силы и мужество принять и понять этот мир, живущих рядом, среди которых, возможно, потомки тех, кто искромсал судьбу его семьи, навсегда изменил жизнь, которая всегда уникальна и, увы, только одна…

Элеонора Леошкевич. Кишинев, Молдова.

Парадоксально, но штамп «в его судьбе как в зеркале отразилась судьба страны» как нельзя лучше подходит жизненному пути Лазаря (Лейзера) Волиовича.

Он родился в 1888 году в многодетной семье. В 1903 году во время Кишиневского погрома его семья подверглась нападению, был убит отец Шоель-Кельман Волиович и изнасилованы две его сестры.

Согласно еврейской традиции младший брат не мог жениться до тех пор, пока не выйдут замуж старшие сестры. Вот и остался Лазарь одиноким до конца жизни.

Выпускник Кишиневского реального училища из-за процентной нормы не мог поступить ни в один университет Российской империи. Тогда, чтобы получить высшее образование, еврейские юноши и девушки вынуждены были уезжать в Европу. Степень доктора медицины Волиович получил в Женеве в сентябре 1915 г

В нотариально заверенном переводе говориться: «… От имени Совета Университета я, Людовик Рехфус, ректор Университета, профессор права, на основании свидетельства медицинского факультета, удостоверяющего, что господин Лейзер Волиович выдержал требуемые законами и уставами испытания, присуждаю господину Лейзеру Волиовичу степень доктора медицины для пользования ею со всеми присвоенными этой степени правами и привилегиями. Выдан в Женеве 23 сентября 1915 года.»

В 1907 году юноша принимается на военный учет. В «Свидетельстве о явке к исполнению воинской повинности», «…зачислен по призывному участку г. Кишинева в ратники ополчения 1 разряда до 43-летнего возраста, то есть до 1 января 1929 года».

В документ вклеена фотография юного Волиовича. Вглядитесь в это светлое интеллигентное лицо. Сколько тягостных испытаний ждет этого мальчика из 1907 года.

В этом же документе уже по окончании университета появляется запись: «Означенному в сем свидетельстве ратнику ополчения Лейзеру Волиовичу согласно предписания Главного Управления Генерального штаба от 5 декабря 1915 года № 47322 предоставляется отсрочка от призыва по мобилизации до 1 июня 1916 года для сдачи Государственных экзаменов». Это необходимо для работы в России. И посмотрите на даты. Идет Первая Мировая война.

Далее следуют документы из другой жизни. Уже в Королевской Румынии, в которую с 1918 года входила Бессарабия.

Удостоверение о румынском гражданстве, выданное 16 августа 1929 года медику Лейзеру Волиовичу, сыну Кельмана и Хинки, проживающему в Кишиневе по улице Шмидта 51.
Документ инспектората, удостоверяющий успешную сдачу экзамена на знание румынского языка.
И вот интересный документ: мобилизационное предписание, выданное в марте 1940 г. региональным отделением военной администрации Румынского королевства доктору Лейзеру Волиовичу, который обязан в случае войны быть мобилизован на работу в Еврейскую больницу в должности главврача терапевтического отделения. Приближалась Вторая мировая…

Можно было бы привести еще другие свидетельства жизни этого замечательного человека, но важнее наша память о его добрых делах, детских улыбках и благодарных родителях. Вспомним доктора Волиовича!

Кишиневский апрель: рана навсегда

Апрель каждого года  – это не только приход весны, но и дни памяти трагических событий 1903 года, произошедших в Кишиневе, сделавших его известным во всем мире.

Во время погрома были не только убитые и раненые евреи, пострадали не только жилища и скарб, были осквернены святыни верующих евреев-свитки Торы.

Предлагаем газетное сообщение о похоронах свитков Торы, оскверненных во время погрома. Вырезка из газеты «Новости»

24 июля состоялось погребение частей свитков Торы, поруганных и оскверненных во время погрома. Еще накануне с 12 часов дня синагога на Павловской улице, где хранились оскверненные свитки, была переполнена евреями, которые оплакивали поруганные святыни. Только в 11 часов ночи толпа разошлась по домам.

24 июля с 5 часов утра большой наряд конных и пеших полицейских загородил квартал Павловской улицы, где находилась синагога, и движение по этому кварталу было совершенно прекращено. По инициативе представителей местной еврейской общины и духовных раввинов было приготовлено 10 урн, в которые и были помещены оскверненные части свитков. Урны были уложены попарно на 5 специально приготовленных для этой цели носилок, обитых черным сукном, и были перекрыты вышитыми золотом и шелком покрывалами, на которых были изображены 10 заповедей.

Ровно в 10 часов утра траурное шествие двинулось из синагоги. По обеим сторонам улицы вплоть до кладбища  на протяжении двух верст была установлена цепь из молодых евреев, носилки с урнами несли ученики месного ешибота, за ними следовала двадцатитысячная толпа евреев в благоговейном молчании. Но когда шествие приблизилось к кладбищу, толпа разразилась громким плачем и стоном.

На кладбище, вблизи того места, где покоятся жертвы погрома, был устроен склеп, в который и были уложены урны со святынями, и вход в этоn склеп засыпан землей.

В 2 часа толпа медленно разошлась по домам.

С. Б.

Вырезка из газеты «Новости» (предположительно) из фонда известного российского юриста А. С. Зарудного (фонд №837.0.1. Д.1387. Л.9. Подлиник), хранящегося в Российском Государственном историческом архиве.

Фонд представляет собой письма, полученные им от другого известного российского юриста, видного еврейского общественного деятеля О. Грузенберга и от кишиневского юриста Л. Гольденштейна во время их совместной работы по делам о погроме 1903 года, копии обвинительных актов, приговоров, кассационных жалоб по судебным делам по этому погрому, вырезки из различных газет того времени.

Взято из Сборника документов и материалов «Кишиневский погром 1903 года». Кишинев 2000

Кишинев. Памятник свиткам Торы, оскверненным во время погрома 1903 г.

Чимишлия. Еврейское кладбище

Читать далее →

Кагул. Еврейское кладбище

Читать далее →

Бесарабяска. Еврейское кладбище.


Читать далее →